Сэй Сёнагон — интересные люди, Сэй Сёнагон, япония, японская литература, биография


Содержание

Сэй Сёнагон — интересные люди, Сэй Сёнагон, япония, японская литература, биография

«Сей Сёнагон» — это вовсе не имя писательницы, а её дворцовое прозвище. Сей Сёнагон происходила из древнего, но захудалого рода Киёвара (Киёхара), их фамилия писалась двумя иероглифами, и «Сей» — односложное китайское чтение первого из них. Оно играет роль отличительного инициала перед званием Сёнагон (мл. гос. советник). В применении к женщине это пустой, лишенный смысла титул, один из тех, что давали фрейлинам невысокого ранга. Имя Сей Сёнагон нам не известно, так как в семейные родословные вписывали только имена мальчиков, а сама она нам его не называет. Однако, существуют различные гипотезы, из которых наиболее возможной в настоящий момент считается Киёхара Нагико (清原 諾子).

Биография

О жизни Сэй Сёнагон известно мало, во многом реконструкция её биографии строится на догадках и гипотезах. Она происходила из знатной семьи Киёвара.

Её отец Мотосукэ (908—990) и прадед Фукаябу были известными японскими поэтами, но занимали мелкие малодоходные должности. В 981(?) году, в возрасте 16 лет, Сэй Сёнагон выходит замуж за Татибана Норимицу, чиновника невысокого ранга. Их брак был неудачным и недолгим, у них родился сын. Легенда гласит, что она разорвала с ним, так как он оказался плохим поэтом [1] . Позже она также была замужем за Фудзивара Мунейо, от которого родила дочь, как предполагают, это была Кома, будущая поэтесса. Скорее всего, к моменту прибытия ко двору Сэй Сёнагон была в разводе. Существуют предположения, что Сёнагон была замужем ещё и третий раз [2] .

В 993(?) году 27-летняя Сэй Сёнагон поступает на придворную службу в свиту юной императрицы Тэйси (супруги императора Итидзё), которая становится одним из центральных персонажей «Записок у изголовья». Тяжёлые времена для Сэй Сёнагон наступают, когда Тэйси впадает в немилость — отец императрицы умирает, и его брат, регент Фудзивара Митинага делает свою дочь второй императрицей.

После того, как в 1000 году императрица умерла во время родов, Сэй Сёнагон уходит со службы. Предполагают, что именно тогда был заключён её второй брак. Считается, что «Записки у изголовья», начатые в благополучный период, были закончены между 1001 и 1010 годом. Она описывает в книге, что писала её для себя, и случайный посетитель унёс рукопись с собой, после чего «Записки» распространились.

Деталей жизни писательницы после смерти императрицы нет. Говорят, что старость Сэй Сёнагон встретила в нищете — хотя возможно, это легенда. Также указывают, что после смерти мужа она постриглась в буддийские монахини. Её могилу показывают в нескольких провинциях, точное место захоронения неизвестно.

Творчество

Сэй Сёнагон прославилась как автор «Записок у изголовья».

Книга Сей Сёнагон включает в себя бытовые сцены, анекдоты, новеллы и стихи, картины природы, описания придворных торжеств, поэтические раздумья, изящные зарисовки обычаев и нравов. Это богатейший источник информации, содержащий множество красочных и детальных сведений.

Записки состоят из дан (от яп. ступень) — глав. Авторским текстом мы не располагаем, а в дошедших до нас записок число данов неодинаково — в среднем около трехсот — и расположены они по разному. Первоначальная архитектоника книги — был ли это классифицированный по рубрикам материал, как в поэтической антологии Кокинсю, или заметки следуют одна за другой, как записи в обычном дневнике — неизвестно.

Открывает книгу знаменитый красивейший дан «Весною — рассвет», который можно назвать программным для эстетических взглядов Сей Сёнагон и многих других мастеров японской литературы. Замыкает книгу эпилог, в котором рассказана история создания «Записок». Некоторые даны сцеплены по смыслу или ассоциации. Это позволяет хотя бы гипотетически определить изначальную архитектонику «Записок у изголовья»

Все заметки в книге подразделяют на «рассказы о пережитом», дзуйхицу («вслед за кистью») и «перечисления».

Записки у изголовья» Сэй-Сенагон как образец японской дневниковой литературы

Японская дневниковая литература, какой она известна во всем мире, формировалась неравномерно, поэтому нельзя точно сказать, когда именно произошел ее расцвет, но связан он с эпохой Хэйан, охватывающей период с 794 по 1185 год. Название «Хэйан» происходит от города Хэйан-кё (современный Киото), куда была перенесена столица и императорский дворец. Само слово «Хэйан» означает «мир», «спокойствие». Спокойная обеспеченная жизнь аристократов, отсутствие необходимости покидать столицу Хэйан-кё привели к формированию особой элитарной «столичной» культуры, обособленной от других регионов страны, а также влияния других стран, не считая оказанного ранее китайского влияния.

Три великие писательницы Хэйан — Идзуми-сикубу, Мурасаки-сикубу и Сэй Сенагон, поднявшие жанр дневниковых записей до уровня полноценной художественной литературы, творили независимо друг от друга и других своих современников; неизвестны точные даты их жизни и годы творчества. Но едва ли проблема периодизация требует внимания исследователя, так как дневниковая литература того периода (середина-конец Х века) не отражала никаких политических или общественных событий, которые могли бы повлиять на авторское сознание . Причина этого проста: за два века, до 1051 (восстание клана Абэ), не было ни войн, ни общественных волнений, а с учетом замкнутой на самой себе столичной жизни аристократов и изолированности высшего общества писательницам того времени просто не о чем было писать, кроме как о том, что их окружало. Основой же творчества стали их познания в истории, религии (в основном, мифологии) и литературе.

Значимым является вопрос о формировании литературы «женского потока». Выше уже говорилось о том, что японской прозы как таковой в Х веке еще не существовало. Высшее общество говорило и писало стихами, а прозаические произведения носили официальный характер и создавались на китайском языке, которым в совершенстве владели лишь мужчины, обучавшиеся в университете. Женщины получали домашнее образование, изучали историю и поэзию (и китайскую, и японскую), но писать на китайском языке было, во-первых, сложнее, чем использовать японское слоговое письмо (хирогана), а во-вторых, в этом попросту не было необходимости, потому что литература «женского потока» никоим образом не относилась к официозной литературе. Написанные изящным слогом и воспевающие красоту дневники были более популярны среди современников, чем исторические хроники и философские трактаты, и поэтому именно они получили широкое распространение и оказались весомым вкладом писательниц эпохи Хэйан в национальную японскую литературу.

О своей современнице Сэй-Сенагон Мурасаки Сикибу не очень одобрительно писала, что та «имеет привычку записывать каждую интересную вещь, которая попадается на глаза». Но именно эти заметки обо всем, что окружало придворную даму в Японии X века, принесли Сэй-Сенагон известность и вписали ее имя в историю японской литературы.

Предположительно Сэй-Сенагон родилась в 966 году. Воспитание проходило наравне со старшими братьями (Сэй-Сенагон была пятым или шестым ребенком). Непрестанные занятия поэзией, историей, китайским языком, заучивание стихов, наблюдение за поэтическими поединками — она могла по праву называться одной из самых образованных женщин своего времени. В возрасте примерно двадцати пяти-двадцати семи лет она поступает в свиту императрицы Садако, и именно на этот период выпадает создание «Записок у изголовья» — тогда еще нового литературного явления.

Строго говоря, «Записки у изголовья» не являются дневником в классическом понимании, не относятся к жанру «никки» — дневника («Дневник путешествия из Тоса» — «Тоса никки«, «Дневник эфемерной жизни» — «Кагэро никки«). Икэда Кикан, один из крупнейших японских исследователей литературы эпохи Хэйан писал, что название жанра «Записок у изголовья» родилось гораздо позже, чем сам жанр, который сама Сэй-Сенагон определила как соси (в оригинале — «Макура-но-соси«) — интимные записки. После «Записок у изголовья» такой жанр начал пользоваться популярностью, но, оставаясь безымянным, изменялся и развивался, пока в начале ХII века не был обозначен как дзуйхицу. Слово дзуйхицу происходит от китайского слова — суйби и означает буквально «вслед за кистью. Этот жанр изучен мало, и большинство специалистов находят в нем типологическое сходство с европейскими эссе.Сходство с эссе несомненно, потому что эссе обладает внежанровой сущностью, близко к философскому размышлению, к литературному повествованию, к дневнику и исповеди в зависимости от того, какая интонация превалирует и какова степень откровенности. Итак, выходит, что «Записки у изголовья» — жанр синтетический, сочетающий в себе интимность дневника, афористичность и ощущение потока сознания эссе, а также повествовательный элемент рассказы или новеллы.

«. я писала о том, о сем, — словом, обо всем на свете, иногда даже о совершенных пустяках. Но больше всего я повествую в моей книге о том любопытном и удивительном, чем богат наш мир и о людях, которых считаю замечательными . свободно, как хочу. Ведь я пишу для собственного удовольствия все, что безотчетно приходит мне в голову» — так написала Сэй-Сенагон в послесловии своих «Записок у изголовья». Это подразумевает определенную неустойчивость — и тематическую, и стилистическую. Элементы повествования, описания, рассуждения достаточно пестро смешаны. Поэтому такой литературный феномен, как дзуйхицу, может быть рассмотрен как цельное произведение, состоящее из разнохарактерных по содержанию и стилю и не объединенных общей фабулой отрывков — эти отрывки в «Записках у изголовья» называются данами.

Дзуйхицу свойственно «чередование» — стихов и прозы, длинных и коротких фраз, сентенций и анекдотов, эмоциональных состояний, доброго и порочного начал и т. д. В «Записках у изголовья» можно выделить три варианта обработки материала: подборки, дневниковые записи и художественные обобщения. Второй и третий варианты художественно закончены, первый — нет, как, например, даны 15 и16:

Горные пики Юдзурува, Амида, Иятака.

Равнина Мика. Равнина Асита, Равнина Сонохара«.

Вполне возможно, что незавершенность элементов входила в творческий замысел Сэй-Сёнагон — ведь идея ценности эстетической и философской незавершенности, ваби, была весьма популярна в аристократической среде.

Также следует сказать о стихотворных вставках: Стихотворные экспромты в аристократической среде, помимо всего прочего, стали служить средством общения в повседневной жизни. Без них трудно было представить светскую беседу, поездку за город, переписку между приятелями, разговор влюбленных. Описание светской жизни в литературном произведении неминуемо должно было включать и большое количество таких экспромтов, как, например, в дане 34:

«Когда я удалилась от мира в храм Бодхи, пришел посланный из одного дружеского мне дома с просьбой: «Вернитесь скорее, без вас тоскливо».

В ответ я написала на листе бумажного лотоса:

Напрасен ваш призыв!

Могу ли я покинуть лотос,

Могу ли возвратиться снова

В мир дольней суеты?»

Таким образом, дзуйхицу представляло особый литературный жанр, в котором проза сочеталась с множеством стихотворений. Сущность дзуйхицу — в отсутствии четкого внутреннего членения, это буквально отражение потока сознания автора. Единство произведения дзуйхицу скрыто за внешней разобщенностью его элементов, за кажущейся беспорядочностью их чередования. Такой прием известен не только литературе дзуйхицу, но и многим традиционным школам японской архитектуры, садового искусства, живописи.

Все типы данов условно можно разделить на те, в которых есть повествовательный элемент, и те, в которых его нет. Главное отличие данов с повествовательным элементом и без него — образ автора-рассказчика.

В последних нет героя или рассказчика, однако обнаруживаются взгляды автора, выраженные в оценке группы явлений или предметов или в группировании их по какому-либо признаку. К данам без повествовательного элемента относятся следующие:

— даны, выражающие чувственную составляющую дневника:

То, от чего становится неловко Попросишь слугу доложить о твоем приезде, а к тебе из глубины домавыходит кто-то другой, вообразив, что пришли именно к нему. И совсем конфузно, если у тебя в руках подарок. Скажешь в разговоре дурное на чей-либо счет, а ребенок возьми и повтори твои слова прямо в лицо тому самому человеку! Кто-то, всхлипывая, рассказывает грустную историю. «В самом деле, как это печально!» — думаешь ты, но, как назло, не можешь выжать из себя ни одной слезинки»; — даны, дающие описание конкретным предметам или явлениям (к ним относятся перечислительные и описывающие типовые ситуации)»Знатный вельможа играет в шашки «го». Распустив завязки кафтана, он небрежным движением берет шашку и делает ход. А его противник невысокого звания сидит перед ним в почтительной позе на некотором расстоянии от шашечной доски. Вот он нагибается к доске, свободной рукой придерживая длинный конец рукава. Любопытно глядеть на них

Те даны, где есть повествовательный элемент, описывают конкретный, зафиксированный автором случай; написаны от первого лица и так же выражают субъективный взгляд автора на реальную ситуацию:

«Ребенок играл с самодельным луком и хлыстиком. Он был прелестен! Мне так хотелось остановить экипаж и обнять его».

Как рассказчик, Сэй-Сенагон занимает разные позиции относительно объекта своего наблюдения. Двенадцатый дан, где речь идет о поэтическом состязании в императорском дворце, дает сразу несколько таких позиций:

— сторонний наблюдатель, передающий окружающую его обстановку с кинематографической наглядностью — мы видим дворец, обстановку, видим и слышим придворных: «В северо-восточном углу дворца Сэйрёдэн на скользящей двери, ведущей из бокового зала в северную галерею, изображено бурное море и люди страшного вида. Позади плетеной шторы, небрежно спустив с плеч китайские накидки, сидели придворные дамы в платьях «цвета вишни», лиловой глицинии, желтой керрии и других модных оттенков. А тем временем в зале для утренней трапезы слышался громкий топот ног: туда несли подносы с кушаньем. Раздавались возгласы: «Эй, посторонись!»;

— участник действия, передающий свое субъективное состояние в данной ситуации: «Государыня откинула занавес и появилась на пороге. Нас, ее прислужниц, охватило безотчетное чувство счастья, мы забыли все наши тревоги. Государыня приказала мне:

Но я невольно загляделась на высочайшую чету, и работа у меня не ладилась«;

— слушатель, пересказывающий читателю услышанное, чаще всего легенду или исторический анекдот: «Вот что по этому случаю рассказала нам императрица:

«В царствование императора Мураками жила одна дама, близкая к государю. Прозвали ее Сэнъёдэн-но-нёго, а отцом ее был Левый министр, имевший свою резиденцию в Малом дворце на Первом проспекте. Но вы, наверно, все об этом слышали. Когда она была еще юной девушкой, отец так наставлял ее:

— Прежде всего упражняй свою руку в письме. Затем научись играть на семиструнной цитре так хорошо, чтобы никто не мог сравниться с тобой в этом искусстве. Но наипаче всего потрудись прилежно заучить на память все двадцать томов «Кокинсю».

Главная отличительная черта пространства, изображенного в никки и дзуйхицу — это его реальность. Но роль изображенного пространства различна в зависимости от специфики произведения. Если обратиться к «Дневнику путешествий из Тоса», то можно увидеть, что у путников есть конечная цель — добраться до столицы. О ней разговаривают, тоскуют, ее вспоминают, о ней складывают стихи:

» В 11-й день первой луны и у мужчин, и у женщин одна мысль: Как бы это поскорее в столицу!»

В «Записках» Сэй-Сенагон, пишет ли она о поездке в храм или о случайно увиденной сцене, на первый план выходит не само событие или место, а внутреннее состояние автора-рассказчика. Например, она наблюдает за мужчиной, который провел очь в доме у женщины и теперь возвращается домой.

«Возлюбленный, верно, уже удалился. Дама дремлет, с головой накрывшись светло-лиловой одеждой на темной подкладке. Верхний шелк уже, кажется, слегка поблек? На даме нижнее платье из шелка цвета амбры или, может быть, палевого шелка-сырца, алые шаровары. Пояс еще не завязан, его концы свисают из-под платья. Пряди разметанных волос льются по полу волнами — с первого взгляда можно понять, какие они длинные.

В предутреннем тумане мимо проходит мужчина, возвращаясь домой после любовной встречи. На нем шаровары из переливчатого пурпурно-лилового шелка, сверху наброшена «охотничья одежда», такая прозрачная, словно бы и нет ее. Блестящие шелка смочены росой и обвисли в беспорядке. Волосы на висках растрепаны, и он глубже надвинул на лоб свою шапку цвета вороного крыла. Вид у него несколько подгулявший.«

Вместо описания действий героя перед глазами читателя предстают отдельные объекты наблюдений. Каждая ситуация — художественное пространство — распадается на отдельные элементы — цвета, вещи, то, как лежат длинные волосы спящей женщины, роса на обвисшей шелковой одежде — все это создает впечатление событийной насыщенности. На первом плане стоит не событие, а вызванное им душевное состояние, важна не картина сама по себе, а то, какой она выглядит с позиции автора.

Категория времени в «Записках» практически отсутствует — нет точных дат, что характерно для дневника, нет временных ориентиров в данах с повествовательным элементом и совсем несовместима категория времени с перечислительными данами, описывающими типовые ситуации. «Записки» также нельзя назвать автобиографическим произведением — за кажущейся событийной насыщенностью оказывается довольно узкий круг событий и лиц, по которым можно было восстановить личную жизнь самой Сэй-Сенагон.

В данах с повествовательным элементом автор смотрит на события как на уже прошедшие, но повторяющиеся: что бы ни происходило, оно, как смена времен года, циклично, что объяснимо — ведь более всего внимания уделяется праздникам:

«Во время празднества Госэти все люди во дворце, даже самой обыденной, заурядной внешности, словно преображаются. Не мудрено, что служанки для разных работ и девушки, временно призванные во дворец помочь на торжестве Госэти, считают его самым веселым праздником.»

Но циклично повторяющиеся события, такие, как праздники, смена времен года, ситуации, в которых автор регулярно оказывается — все они вне линейного времени, поэтому нельзя говорить, что из этих событий складывается фабула произведения. Мы не знаем, в какой последовательности происходили эти события и соблюдает ли эту последовательность автор — для читателя это неважно, ведь у «Записок» нет общего сюжета, и поэтому не важно, в какой последовательности будут описаны события. Подчиненность художественного пространства, художественного времени произведений эмоциональному состоянию героев — черта, доминирующая в произведении Сэй-Сенагон и закрепившаяся во всей средневековой японской литературе.

Таким образом, анализируя «Записки у изголовья» Сэй-Сенагон как образец дневниковой литературы средневековой Японии, в которой сильна эссеистическая традиция в европейском понимании, можно выделить ее следующие жанровые признаки, общие для обеих традиций:

— неоднородность — произведение состоит из отдельных тематически и композиционно стилистически неодинаковых элементов.

— бесфабульность— произведение в целом лишено сюжета и единой фабульной связи.

— документальность. Каждый дан включает один эпизод или одну ситуацию, конкретную или типичную. Некоторые исследователи определяют описание реальной ситуации с точки зрения автора дневника как субъективный реализм.

— возможность смен позиции повествователя при сохранении за повествователем эмоционального центра описания.

— а главное, подчиненность художественного пространства эмоциональному состоянию автора.

Сэй Сёнагон — интересные люди, Сэй Сёнагон, япония, японская литература, биография

По материалам книги «Японское искусство секса» Джины Бакарр .

Искусство обольщения начинается с открытия того, что есть чувственного и сладострастного вокруг вас. Грациозное движение женского тела, шепот игривой фразы, радующий глаз оттенок цвета, текстура и сервировка пищи, со вкусом оформленный интерьер, плавное течение ритуала или церемонии, даже атмосфера игривости и флирта — все это не только радует ваши физические чувства, но и вовлекает ваши эмоции. Это увеличивает ваше удовольствие от секса, поднимая его от монотонного состояния естественной потребности до благородного и приносящего радость занятия.
В Японии удовольствие — это создание чего-то изысканного и чудесного, что превосходит обычные земные, банальные дела. Японцы верят, что удовольствие от секса максимально только тогда, когда учтены все возможные детали: это удовольствие включает принятие ванны, еду, пение и танцы, подходящую компанию и, в конце концов, сам акт любви. Каждая мелочь в таком процессе отрегулирована почтенными обычаями, поверьями, культурными изысками, остроумной любовной беседой и артистическими церемониями, которые оттачивались и шлифовались в течение многих веков. Намек на скрытое и загадочное, даже запрещенное, делает это даже еще более привлекательным. Нет ничего грубого или непристойного в этом идеальном акте любви, и в то же время это столь убедительно, что даже современные образцы секс-продукции заимствуют некоторые детали этого древнего идеала.
В японской истории множество удивительных женщин: японские императрицы древней истории обладали легендарной силой очарования и в какой-то мере были воительницами. Леди периода Хейан (794-1192) установили идеалы красоты и были при этом поэтами и мастерицами тонких намеков, интриг и романтики при императорском дворе. Куртизанки периода Эдо (1615-1868) были классическими женщинами для удовольствия, законодательницами в области искусства секса и рафинированных искусств пения, танца, музыки и беседы.

Эта статья вас УДИВИТ:  Хочу, чтобы наши отношения стали более прочными, но жду с его стороны первых шагов, так как не

Императрицы
Семь императриц правили в древней Японии. Наиболее удивительной была загадочная, полу-легендарная Химико, исторические заслуги которой в объединении страны и начале контактов с Китаем в третьем веке. Почти колдунья, жившая в уединении, днем ей прислуживали женщины, а по ночам рабы исполняли ее сексуальные прихоти, как предположил японский режиссер Масахиро Шинода в своем фильме в 1974 (Himiko (卑弥呼), 1974.Суико, которая правила вместе с Принцем Шотоку Таиши с 592 по 628 год, способствовала введению литературы, свода законов и Буддизма в Японии, и стимулировала международную дипломатию. В 710 году Генмеи построила Нару, первую японскую столицу, где четыре других императрицы и три императора правили до 782 года.

The courtesan Mitsuhama of the Hyogo House or The Courtesan Mitsuhama of the Brothel called Hyogo, from A Mirror of Beautiful Women in the Licensed Quarter

Okita of the Naniwaya tea stall and Shiratama, a courtesan of the Tama House

Придворные леди эпохи Хейан
Дамы императорского двора эпохи Хейан справедливо считаются не только образцом красоты, но и образцом вкуса в одежде и в искусствах и письмe, особенно — в элегантно исполненной каллиграфии, которой они писали свои прославленные поэмы.
Под расшитыми китайскими жакетами они обожали сами себя в многослойных шелковых одеждах, которые подбирались таким образом, чтобы все слои, четко видимые вокруг шеи и в рукавах, и число которых могло достигать сорока, образовывали восхитительную цветовую гамму. Со своими угольно-черными волосами, падающими вдоль спины и достигающими земли, они были одними из самых чувственных женщин в японской истории. Как написала Сарашина Никки в своем дневнике в 1037 году, «на мне было надетo восьмислойнoe учиги (uchigi), верхнее кимоно, глубокого и бледного цветов хризантемы, и поверх этого я надела длинное верхнее кимоно (около метра которого волочилось по полу вроде шлейфа) насыщенного красного шелка».

Сэй Сёнагон (яп. 清少納言), (965—1010?) знаменитая японская писательница и придворная дама при дворе императрицы Тэйси (Садако), обессмертившая свое имя единственной книгой «Записки у изголовья» (яп. 枕草子, макура-но соси), давшей начало литературному жанру дзуйхицу.
О жизни Сэй Сёнагон известно мало, во многом реконструкция ее биографии строится на догадках и гипотезах. Она происходила из знатной семьи Киёвара. Имя, под которым она вошла в историю, состоит из первого иероглифа фамилии Киёвара «сэй», а «сёнагон» — звание младшего государственного советника, которым был кто-то из ее родственников. Её настоящее имя неизвестно. Отец Сэй Сёнагон Мотосукэ (908—990) и прадед Фукаябу были известними японскими поэтами, но занимали мелкие, малодоходные должности. В 981(?) году Сэй Сёнагон выходит замуж за Татибана Норимицу, чиновника невысокого ранга. Их брак был неудачным и недолгим, у них родился сын. В 993(?) году Сэй Сёнагон поступает на придворную службу в свиту юной императрицы Тэйси, которая становится одним из центральных персонажей «Записок у изголовья». Тяжелые времена для Сэй Сёнагон наступают, когда Тэйси впадает в немилость. После того, как в 1000 году императрица умерла во время родов, Сэй Сёнагон уходит со службы, однако «Записки у изголовья» были закончены между 1001 и 1010 годом. По некоторым данным, Сэй Сёнагон вышла замуж за провинциального чиновника, у нее родилась дочь Кома, будущая поэтесса. Считают, что старость Сэй Сёнагон встретила в нищете, ее могилу показывают в нескольких провинциях, точное место захоронения неизвестно.

На заднем плане портрет Сэй Сёнагон


Две женщины, которые служат прекрасным примером этого идеала, были гениями литературы — Мурасаки Шикибу (978-1015) и Сеи Шонагон (примерно 966-1025). В отражении эстетической озабоченности, которая пропитывала каждую часть придворной жизни, от манеры одеваться до манеры жизни, в уникальной перспективе искусства соблазнения, их работы положили начало классическим представлениям об изящности и элегантности. Мурасаки Шикибу написала самую известную работу в японской литературе, которая считается также самой первой новеллой в мировой литературе, «Генджи Моногатари» (История Принца Генджи). Сеи Шонагон написала «Макура но Соши» (Книга под подушкой) — эротический журнал воспоминаний и фантазий, который зафиксировал дух времени, включая популярную «игру с фаллосом», которая измеряла удаль мужчины и его способность к продолжительной эрекции.

Однако, это не было все только секс и игры. Леди Хейана также понимали, как смаковать жизнь в соответствии с мияби (miyabi), придворной красотой, лучшее описание которой звучит как «тихое удовольствие вдыхать дивный аромат, любуясь деликатным смешением цветов кимоно или ощущая шелковую мягкость лепестков цветка между пальцами». В западном мире нет ничего, что можно было бы сравнить с тем, какую роль играла чистая эстетика в жизни чувств. Подобным образом мияби можно соотнести с искусством соблазнения, привлекает ли женщина внимание мужчины элегантным движением длинных рукавов своего кимоно или мастерски играя на лютне. Чувство мияби — это то, что придворные дамы Хейана передали успешным поколениям чувственных японских женщин, особенно — изумительным куртизанкам.

Woman holding a dog, from Five Types of Beautiful Women

Куртизанки
Куртизанки, часть японского сообщества с древнейших времен, активно работали и в двадцатом веке. Изначально названные сабуруко (saburuko) — те, которые прислуживают, они меняли свое название в течение времени. Они занимали место в своей иерархии в соответствии с ценой на свои услуги, от самого низшего положения хаши (hashi), обычная проститутка, до самого верха — элегантной и изумительной таю (tayu) из карюкаи (karyukai), «мира цветов и ив», как называли их жизнь. Наиболее романтично известными были таю из лицензированного квартала развлечений в Эдо (старое название Токио), Йошивара. Эти женщины со своими соблазнительными уловками были законодательницами моды, которым пытались подражать женщины всех классов, как описал Эджима Кисеки (1667-1736) в «Характеры искушенных молодых женщин» (1717): «матери и дочери . обезянничают манеры шлюх и куртизанок». Проституция была широко распространена и являлась весьма активным элементом сообщества, но определенные вещи выделяли таю как женщин чувственности: например, их замысловатые прически и экстравагантные кимоно, завязанные спереди (традиционно кимоно завязывались сзади).

Клиенты были чрезвычайно разборчивы при выборе «девочки» и часто советовались с книгами «Шикидо Окагами» (Великое Зеркало Пути Любви) Хатакеяма Кизан и «Хиденшо» (Секретное Поучение) Окумура Санширо, которые перечисляли не только физические признаки девушки, но и ее культурные достоинства .
Но таю высшего ранга могла отказать клиенту, если обнаруживала в нем отсутствие вкуса.
В наше время таю существуют лишь в качестве «музейных экспонатов». Женщины, специально обученные всем искусствам таю (за исключением сексуального), живут в домах, которые полнистью копируют интерьеры реальных кaрюкаи. И соблюдают до мелчайших подробностей одежду, макияж, прически и манеру поведения знаменитых куртизанок прошлого.

Таю- современная трактовка

tayu in Meiji era

Примечание к тексту, сделанное автором:
Укийо (Ukiyo), «Мир, скользящий по поверхности».

Укийо значит «мир, скользящий по поверхности», изначально был буддийским термином, использовавшимся в эпоху Хейан для описания печали и недолговечности жизни. В течение Эдо периода, когда бонвиваны того времени искали слово для описания своих набегов на мир соблазнения и эротики, укийо приобрело новый, более тенденциозный смысл каламбуром со словом уки (uki). Означая одновременно «печальный» и «скользящий по поверхности», оно соотносилось с мимолетными удовольствиями квартала геев. Слово также стало ассоциироваться с неким шиком, «декадансом» в искусстве. Это включало жизнь в публичном доме, который имел свой собственный свод законов и наставлений, контролирующий поведение, ожидаемое от патрона и его подчиненных.
Выдающийся период четко отличимых, высоко креативных артистических традиций и сексуальных экспериментов произрос из этого плодородного окружения: эра Генроку (1688-1703), когда у (1688-1703), когда правили секс и деньги. Сексуальное удовольствие во всех формах было доведено до своего логического конца во всех и каждом проявлении, включая само-эротику, бисексуальность и гомосексуальность. В Йошиваре, знаменитом своими публичными домами квартале Эдо (старое название Токио), писатели сочиняли лирические поэмы и художники делали наброски для графически иллюстрированных «книг под подушкой». Секс, искусство и литература достигли своего пика в эротических и изысканных картинах, известных как шунга (shunga), «весенние рисунки», которые не только рельефно показывали как женские, так и мужские гениталии, но и содержали явные отсылки к прекрасным образцам сатиры, таким как «Кошоку Гонин Онна» (Пять женщин, которые любили любовь) Ихара Саикаку (1686).

Гейши
Примерно в это же время загадочное и желанное создание скользило по поверхности мира соблазнения: гейша, которая считается воплощением артистичности и женственности, самой совершенной женщиной за всю историю Японии. Само слово «гейша» можно понять лучше, если рассмотреть отдельно значения двух иероглифов, его составляющих: «геи» — искусство и «ша» — человек, личность. В семнадцатом веке гейшей называли любого человека, професиионально занимавшегося искусством. Гейша-мужчина, работой которого было развлечение гостей куртизанки шутками с сексуальным подтекстом и древними анекдотами, назывался хокан (hokan) или таикомочи (taikomochi), попросту — шут.
Молодые девушки-артистки, называвшиеся одорико (odoriko), литературный перевод — «танцующее дитя», начали завоевывать признание после тайкомочи. Выступая для гостей куртизанок высшего класса, они приобщались к элегантному, стилизованному идеалу женственности. (В Киото «танцующее дитя» называется майко, а в Токио и некоторых других местах — фурисоде, но смысл совершенно одинаковый: ученица гейши.) Гейшам было строго запрещено соперничать с куртизанками, но когда дни квартала Йошивара и куртизанок закончились, гейши стали единственными носителями искусства в «мире цветов и ив».

Ученица гейши с ее длинными, длинными рукавами и даже еще более длинными концами саши (пояса кимоно) проводила все свое детство, изучая литературные и артистичекие искусства вместе с искусством создавать изящный облик: от грациозного силуэта до мягкого голоса и малейшего жеста, что увеличивало ее загадочнось и ее силу над мужчинами. Неважно, танцуя или играя на музыкальном инструменте вроде шамизена (shamisen), разновидность лютни, каждая девушка должна была стать мастером своего вида искусства, а также чаною (chanoyu), чайной церемонии, кадо (kado) каллиграфии или икэвана (ikebana), составление цветочных композиций. Она также должна была быть мастером остроумной беседы. Гейш почитали и восхищались ими за их лояльность к любому клиенту, эмоциональную поддержку и их артистическое мастерство.

Гейши пережили золотой период с шестидесятых годов девятнадцатого столетия и до Второй Мировой войны, но несколько из них все еще продолжают эту элегантную традицию. В них древняя идея, начавшаяся как мияби, включила в себя эстетику куртизанок и стала более современным типом искусства и чувственности.

Только в Киото, например, их несколько сотен, если не тысяч. Правительство страны и города всячески поддерживают это искусство: во-первых, это не слабая приманка для туристов, во-вторых, деньги, которые получает гейша за свое искусство практически немендленно уходят на новые кимоно и всякие причиндалы к ним. Все это — ручной работы. Стало быть, поддерживая гейш, правительство тем самым поддерживает существование совершенно уникальных и древних японских ремесел. Прим. переводчика

Гейши середины прошлого века

Хостесс, девушки в банях и Takarazuke All-Girl Revue

Дни фантастических богатств, грандиозных зАмков и дорогих публичных домов закончились.Однако, согласно последним исследованиям, около 10% мужчин в Японии платят за секс как минимум раз в месяц. Женщины сегодня во время мизушобаи (mizushobai), «продажи воды» или секс-бизнеса, ищут покупателей для своих прелестей другими путями.
К двадцатым годам прошлого века джокю (jokyu), «девушки из кафе», начали конкурировать с гейшами. Предполагается, что они были предшественницами тех, кого в наши дни называют хостесс в барах. Некоторые бары — маленькие интимные помещeния, комнаты ожидания в бывших домах проституток; другие — современные, сверкающие заведения с девушками, танцующими в полуголом или вовсе обнаженном виде. Предполагается, что хостесс завлекает в мир фантазий, балуя клиента и позволяя ему думать, что он может быть мужчиной всей ее жизни. Они также продолжают то, что называется дохан (dohan), «свидания парочек», идя с клиeнтами в ресторан, затем приводя их обратно в клуб для «nightcap»
Молодые женщины также вовлечены в практику, известную как энджо косаи (enjo kosai), «компенсированное свидание». Это можно назвать системой «папочек», когда солидный мужчина встречается с молоденькой девушкой. В японской культуре девушке не положено принимать наличные за близкие отношения, поэтому мужчины делают девушкам подарки.
Девушки в банях, юна (yuna), просто — служанки в бане, очень старый и развитый бизнес, когда девушки, работающиe служанками в бане, могут еще оказывать и сексуальные услуги, причем, плата за это входит в стоимость посещения бани.
Другой сорт обольщения под софитами также набирает обороты: стрип-клубы и Takarazuke All-Girl Revue, где все роли, и мужские в том числе, исполняются женщинами (стало особенно популярно после вышедшего в 1957 году фильма «Саионара», основанного на новелле Джеймса Мичинера), а также актрисы мягкого порно, соблазняющие мужчин в уюте их личных аппартаментов через экраны телевизионных мониторов.

Краткая биография сэй-сёнагон

Записки у изголовья

Эту книгу замет обо всем, что прошло перед моими глазами и волновало мое сердце, я написала в тишине и уединении моего дома…

Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу.

Слов нет, она прекрасна в лунную пору, но и безлунный мрак радует глаза, когда в воздухе носятся бесчисленные светлячки…

Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Вороны, по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам — какое грустное очарование! Солнце зайдет, и все полно невыразимой печали: шум ветра, звон цикад…

Зимою — раннее утро.

Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен, белый иней тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Торопливо зажигают огонь, вносят пылающие угли — так и чувствуешь зиму! Прекрасна пора четвертой луны во время празднества Камо.

Парадные кафтаны знатнейших сановников, высших придворных различаются между собой лишь по оттенку пурпура, более темному и более светлому. Нижние одежды — из белого шелка. Так и веет прохладой, негустая листва на деревьях молодо зеленеет.

А вечером набегут легкие облака, где-то в отдалении прячется крик кукушки, такой неясный, словно чудится тебе… Но как волнует он сердце! Молодые девушки — участницы торжественного шествия — уже вымыли и причесали волосы, в доме царит предпраздничная суета — то завязки порвались, то сандалии не т.

е. Матери, тетки, сестры — все парадно убранные — сопровождают девушек, каждая прилично своему рангу. Блистательная процессия!

Продолжение после рекламы:

Случается, что люди называют одно и то же разными именами. Слова несхожи, а смысл один. Речь монаха. Речь мужчины. Речь женщины.

Госпожа кошка, служившая при дворе, почтительно именовалась госпожой мёбу, государыня особенно любила ее. Однажды мамка, приставленная к госпоже кошке, прикрикнула на нее, когда та дремала на солнышке, и велела собаке Окинамаро укусить ее.

Глупый пес бросился на кошку, а та улизнула в покои императора — и шмыг к нему за пазуху. Император удивился, велел наказать нерадивую мамку, а пса побить и сослать на Собачий остров. Пса выгнали за ворота.

Совсем недавно, в третий день третьей луны, он горделиво шествовал в процессии, голова украшена цветами персика, а на спине — ветка цветущей вишни. В полдень услышали мы жалобный вой собаки, то Окинамаро потихоньку вернулся из ссылки. На него набросились и снова выкинули.

В полночь какой-то пес, опухший, избитый до неузнаваемости, оказался под верандой. Приближенные государыни гадали и не могли понять, он или не он. А бедный пес задрожал, слезы так и потекли из его глаз.

Значит, все-таки Окинамаро, Положив зеркало, я воскликнула: «Окинамаро!» И пес радостно залаял, государыня улыбнулась, и сам император пожаловал к нам, узнав, что случилось, и простил собачку. Как он заплакал, услыхав слова сердечного участия! А ведь это была простая собака. То, что наводит уныние.

Собака, которая воет среди белого дня.

Зимняя одежда цвета алой сливы в пору третьей или четвертой луны.

Комната для родов, где умер ребенок.

Ожидаешь всю ночь. Уже брезжит рассвет, как вдруг тихий стук в дверь. Сердце твое забилось сильнее, посылаешь людей к воротам узнать, кто пожаловал, но оказывается, там не тот, кого ты ждешь, а человек, совершенно безразличный тебе.

Брифли существует благодаря рекламе:

В оживленный дом ревнителя моды приносят стихотворение в старом вкусе, без особых красот, сочиненное в минуту скуки стариком, безнадежно отставшим от века.

Долгие дожди в последний месяц года.

То, над чем посмеиваются.

Человек, который прослыл большим добряком.

То, что докучает.

Гость, который без конца разглагольствует, когда тебе некогда. Если можешь с ним не считаться, спровадишь его побыстрее без долгих церемоний. А если гость — человек значительный?

Растираешь палочку туши, а к тушечнице прилип волосок. Или в тушь попал камушек и царапает слух: скрип-скрип.

То, что дорого как воспоминание. Засохшие листья мальвы. Игрушечная утварь для кукол.

В тоскливый день, когда льют дожди, неожиданно найдешь старое письмо от того, кто был тебе дорог.

То, что радует сердце,

Сердце радуется, когда пишешь на белой, чистой бумаге такой тонкой кистью, что кажется, она и следов не оставит. Крученые мягкие нити прекрасного шелка. Глоток воды посреди ночи, когда очнешься ото сна. Цветы на ветках деревьев.

Прекраснее всего весенний цвет красных оттенков: от бледно-розового до густо-алого. В темной зелени померанца ослепительно алеют цветы. С чем сравнить их прелесть на другое утро после дождя.

Померанец неразлучен с кукушкой и тем особенно дорог людям. Цветок груши весьма скромен, но в Китае о нем слагают стихи.

Вглядишься — ив самом деле на концах его лепестков лежит розовый отсвет, такой легкий, что кажется, глаза тебя обманывают.

То, что утонченно красиво.

Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья.

Яйца дикого гуся.

Осыпанный снегом сливовый цвет.

Миловидный ребенок, который ест землянику.

В пору седьмой луны дуют вихри, шумят дожди. Почти все время стоит холодная погода, забудешь о летнем веере. Но очень приятно бывает подремать днем, набросив на голову одежду на тонкой ватной подкладке, еще хранящую слабый запах пота.

То, что в разладе друг с другом. Снег на жалкой лачуге.

Беззубая женщина кусает сливу и морщится: кисло. Женщина из самых низов общества надела на себя пурпурные шаровары. В наше время, впрочем, видишь это на каждом шагу.

Мужчину должен сопровождать эскорт. Самые обворожи­тельные красавцы ничего не стоят в моих глазах, если за ними не следует свита.

Ребенок играл с самодельным луком и хлыстиком. Он был прелестен! Мне так хотелось остановить экипаж и обнять его.

Покидая на рассвете возлюбленную, мужчина не должен слишком заботиться о своем наряде. В минуту расставания он, полный сожаления, медлит подняться с любовного ложа. Дама торопит его уйти: уже светло, увидят! Но он был бы счастлив, если бы утро никогда не пришло. А ведь случается, что иной любовник выскакивает утром, как ужаленный. На прощание бросает только: «Ну, я пошел!»

Трава омодака — «высокомерная».

Трава микури. Трава «циновка для пиявок». Мох, молодые ростки на проталинах. Плющ. Кислица причудлива на вид, ее изображают на парче.

Как жаль мне траву «смятение сердца».

Темы стихов. Столица. Ползучая лоза… Трава микури. Жеребенок. Град.

То, что родит тревогу.

Приезжаешь безлунной ночью в незнакомый дом. Огонь в светильниках не зажигают, чтобы лица женщин оставались скрытыми от посторонних глаз, и ты садишься рядом с невидимыми людьми.

Была ясная, лунная ночь. Императрица сидела неподалеку от веранды. Фрейлина услаждала ее игрой на лютне. Дамы смеялись и разговаривали. Но я, прислонившись к одному из столов веранды, оставалась безмолвной.


«Почему ты молчишь? — спросила государыня. — Скажи хоть слово. Мне грустно».

Эта статья вас УДИВИТ:  Худеем перед отпуском. Цитрусовые, ананас и белки - диета, похудеть, похудение, отпуск на море,

«Я лишь созерцаю сокровенное сердце осенней луны», — ответила я.

«Да, именно это ты и должна была сказать», — молвила государыня.

Я пишу для собственного удовольствия все, что безотчетно приходит мне в голову. Разве могут мои небрежные наброски выдержать сравнение с настоящими книгами, написанными по всем правилам искусства? И все же нашлись благосклонные читатели, которые говорили мне: «Это прекрасно!» Я была изумлена.

Сэй-Сёнагон, имя, биография, творчество, интересные факты

Оригинал имени
清少納言

Место рождения
Япония

Род деятельности
писательница, поэтесса

Годы активности
993—1000

ок. 966—1017? — средневековая японская писательница и придворная дама при дворе юной императрицы Тэйси (Садако), супруги императора Итидзё эпохи Хэйан (794—1192). Известна как автор единственной книги «Записки у изголовья», давшей начало литературному жанру дзуйхицу (дословно — «вслед за кистью», «следуя кисти»; очерк, эссе, поток сознания) в японской литературе.

«Сэй-Сёнагон» — это вовсе не имя писательницы, а её дворцовое прозвище. Сэй-Сёнагон происходила из древнего, но захудалого рода Киёвара (Киёхара), их фамилия писалась двумя иероглифами, и «сэй» — японизированное китайское чтение первого из них. Оно играет роль отличительного инициала перед званием сёнагон (младший государственный советник).

В применении к женщине это лишённый смысла титул, один из тех, что давали фрейлинам невысокого ранга. Имя Сэй-Сёнагон нам не известно, так как в семейные родословные вписывали только имена мальчиков, а сама она нам его не называет. Однако, существуют различные гипотезы, из которых наиболее возможной в настоящий момент считается Киёхара Нагико (清原 諾子).

Биография

О жизни Сэй-Сёнагон известно мало, во многом реконструкция её биографии строится на догадках и гипотезах. Она происходила из знатной семьи Киёхара.

Её отец Мотосукэ (908—990) и прадед Фукаябу были известными японскими поэтами, но занимали мелкие малодоходные должности. В 981(?) году, в возрасте 16 лет, Сэй-Сёнагон выходит замуж за Татибана Норимицу, чиновника невысокого ранга. Их брак был неудачным и недолгим, у них родился сын.

Легенда гласит, что она порвала с ним, так как он оказался плохим поэтом. Позже она также была замужем за Фудзивара Мунэё, от которого родила дочь, как предполагают, это была Кома, будущая поэтесса. Скорее всего, к моменту прибытия ко двору Сэй-Сёнагон была в разводе.

Существуют предположения, что Сёнагон была замужем ещё и третий раз.

В 993(?) году 27-летняя Сэй-Сёнагон поступает на придворную службу в свиту юной императрицы Тэйси (супруги императора Итидзё), которая становится одним из центральных персонажей «Записок у изголовья». Тяжёлые времена для поэтессы наступают, когда Тэйси впадает в немилость — отец императрицы умирает, и его брат, регент Фудзивара Митинага делает свою дочь второй императрицей.

После того, как в 1000 году императрица умерла во время родов, Сэй-Сёнагон уходит со службы. Предполагают, что именно тогда был заключён её второй брак.

Считается, что «Записки у изголовья», начатые в благополучный период, были закончены между 1001 и 1010 годом.

Она описывает в книге, что писала её для себя, и случайный посетитель унёс рукопись с собой, после чего «Записки» распространились.

Деталей жизни писательницы после смерти императрицы нет. Говорят, что старость Сэй-Сёнагон встретила в нищете — хотя возможно, это легенда. Также указывают, что после смерти мужа она постриглась в буддийские монахини. Её могилу показывают в нескольких провинциях, точное место захоронения неизвестно.

Творчество

Сэй-Сёнагон прославилась как автор «Записок у изголовья».

Книга включает в себя бытовые сцены, анекдоты, новеллы и стихи, картины природы, описания придворных торжеств, поэтические раздумья, изящные зарисовки обычаев и нравов. Это богатейший источник информации, содержащий множество красочных и детальных сведений.

Записки состоят из дан (от яп. ступень) — глав. Авторским текстом мы не располагаем, а в дошедших до нас записок число данов неодинаково — в среднем около трёхсот — и расположены они по-разному.

Первоначальная архитектоника книги — был ли это классифицированный по рубрикам материал, как в поэтической антологии Кокинсю, или заметки следуют одна за другой, как записи в обычном дневнике — неизвестно.

Открывает книгу знаменитый красивейший дан «Весною — рассвет», который можно назвать программным для эстетических взглядов Сэй-Сёнагон и многих других мастеров японской литературы.

Замыкает книгу эпилог, в котором рассказана история создания «Записок». Некоторые даны сцеплены по смыслу или ассоциации.

Это позволяет хотя бы гипотетически определить изначальную архитектонику «Записок у изголовья»

Все заметки в книге подразделяют на «рассказы о пережитом», дзуйхицу («вслед за кистью») и «перечисления».

Интересные факты

  • Другая знаменитая писательница Мурасаки Сикибу, автор «Повести о Гэндзи», была придворной дамой второй императрицы, дочери Фудзивара Митинага. Она упоминает о Сэй-Сёнагон в своём «Дневнике», критикуя её за фривольную привычку «записывать каждую интересную вещь, которая попадается на глаза» и слишком заметное самодовольство своим знанием китайского, которое «далеко от совершенства». В свою очередь, в одном из фрагментов Сёнагон прохаживается насчёт кузена Мурасаки, Нобуцунэ, имевшего ужасный почерк, о чертеже которого Сёнагон пишет, что если он будет исполнен в точности, «получится нечто весьма удивительное».
  • В честь Сэй-Сёнагон назван кратер на Меркурии.

Сэй Сёнагон

Сэй Сёнагон писала для себя… Ей совсем не хотелось, чтобы ее интимное и сокровенное стало растиражированным в списках… Но однажды гость Сэй Сёнагон унес рукопись с собой, и она пошла по рукам. Так появился шедевр японской и мировой литературы “Записки у изголовья”.

Ровно тысячу лет назад произошли события, которыми завершается эта необыкновенная книга. Одним покажется, что они были давным-давно. Другие скажут, что десять веков – миг в истории человечества. Автор же книги жил в единении с природой, которая вечна. Поэтому получился у него современно написанный репортаж из глубины веков.

О нашей с вами жизни.

Вот как она начинается.

Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелятся по небу.

Слов нет, она прекрасна в лунную пору, но и безлунный мрак радует глаза, когда друг мимо друга носятся бесчисленные светляки. Если один-два светляка тускло мерцают в темноте, все равно это восхитительно. Даже во время дождя – необыкновенно красиво. Осенью – сумерки.

Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Вороны, по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам – какое грустное очарование! Но еще грустнее на душе, когда по небу вереницей тянутся дикие гуси, совсем маленькие с виду. Солнце зайдет, и все полно невыразимой печали: шум ветра, звон цикад…

Зимою – раннее утро.

Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен, белый-белый иней тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Торопливо зажигают огонь, вносят пылающие угли, – так и чувствуешь зиму! К полудню холод отпускает, и огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла, вот что плохо. ”

Писала эти слова придворная дама Сэй Сёнагон в свободное от службы время. Она лежала в своей опочивальне на без единой пылинки лакированном полу (кроватей тогда не знали). Облокотясь левым локтем на твердый валик, служивший подушкой и изголовьем одновременно, макала изящную кисточку в черную тушь и покрывала иероглифами знаменитую бумагу “васи”, усыпанную золотыми и серебряными блестками.

Сэй Сёнагон писала для себя о событиях дня, интригах при императорском дворе, встречах с интересными людьми, погоде, приходивших в голову мыслях, радостях и горестях… Словом, изливала душу.

Ей совсем не хотелось, чтобы ее интимное и сокровенное стало растиражированным в списках (недавно изобретенное книгопечатание служило тогда религиозным и деловым целям, а изящную литературу писали от руки). Но однажды гость Сэй Сёнагон унес рукопись с собой, и она пошла по рукам. Так появился шедевр японской и мировой литературы “Записки у изголовья”.

Сэй Сенагон жила в раннее средневековье японской истории, так называемую хэйяньскую эпоху (IX-ХП вв.). За давностью лет многое в ее жизни неясно и вызывает споры ученых. Отчасти ее биография представлена в “Записках”.

Предположительно она родилась в 966 г. в знатной, но захудалой семье Киёвара. Девочка получила неплохое образование. Одаренность от природы позволила ей глубоко усвоить японское поэтическое искусство. Основательно познакомилась она и с китайской классической литературой, служившей тогда образцом для подражания.

В этом не было ничего необычного. Женщины хэйяньской эпохи не были затворницами и сохраняли независимость, оставшуюся от родового строя. Они были образованны, начитанны, интеллигентны. Из них вышло много талантливых поэтесс и прозаиков. Родители возлагали большие надежды на Сэй Сёнагон.

В 15 лет она вышла замуж за незначительного чиновника татибана Норимицу и вскоре родила сына. Брак оказался недолговечным. Когда Сэй Сёнагон было уже под 30, она поступила в свиту императрицы Тэйси (иначе Садако).

При дворе Сэй Сёнагон пришлось несладко. Фрейлин Садако она превосходила умом, образованностью, дарованиями. В то же время она оставалась провинциалкой без связей и богатств.

Это было особенно заметно на фоне пышности императорского дворца в Киото, тогдашней столицы Японии. Коллеги ее третировали, насмехались над деревенщиной.

Острая на язык, Сэй Сёнагон давала сдачи в корректной форме (грубость и хамство в эпоху Хэйянь невозможно представить). Нередко за нее вступалась императрица – добрейшая женщина, на 13 лет моложе Сэй Сёнагон.

Ей приходилось принимать участие в дворцовых интригах, сводившихся к борьбе за власть, празднествах, церемониях… Она наблюдательна и иронична. Вот одна из зарисовок:

“Пусть валит снег, пусть дороги скованы льдом, все равно в императорский дворец стекается толпа чиновников четвертого и пятого ранга с прошениями в руках. Молодые смотрят весело, они полны самых светлых надежд.

Старики, убеленные сединами, в поисках покровительства бредут к покоям придворных дам и с жаром восхваляют собственную мудрость и прочие свои достоинства.

Откуда им знать, что юные насмешницы после безжалостно передразнивают и вышучивают их?”

А вот еще: “Я люблю глядеть, как чиновники, вновь назначенные на должность, выражают свою радостную благодарность.

Распустив по полу длинные шлейфы, с таблицами в руках, они почтительно стоят перед императором. Потом с большим усердием исполняют церемониальный танец и отбивают поклоны”.

По собственному признанию, Сэй Сенагон была не очень красива. Но, очевидно, она была обаятельна и своей незаурядностью привлекала сердца мужчин.

Как полагают, ее любовником был представитель правящего клана начальник Правой гвардии Фудзиварано Таданобу. Она много размышляет и пишет о любви. И здесь Сэй Сёнагон не может обойтись без улыбки.

Вот отрывок из одного дана (фрагмента), составляющего “Записки”:

“А ведь случается, иной любовник вскакивает утром как ужаленный.

Поднимая шумную возню, суетливо стягивает поясом шаровары, закатывает рукава кафтана или “охотничьей одежды”, с громким шуршанием прячет что-то за пазухой, тщательно завязывает на себе верхнюю опояску. Стоя на коленях, надежно крепит шнурок своей шапки-эбоси, шарит, ползая на четвереньках, в поисках того, что разбросал накануне:

– Вчера я будто положил возле изголовья листки бумаги и веер? В потемках ничего не найти.

– Да где же это, где же это? – лазит он по всем углам. С грохотом падают вещи. Наконец нашел! Начинает шумно обмахиваться веером, стопку бумаги сует за пазуху и бросает на прощанье только:

Как все женщины, она не может обойтись без сентенций:

“Мужчина уже охладел к своей возлюбленной, но он старается обманными речами укрепить в ней доверие к его чувству. Это постыдно…

Зачем же тогда ей смущаться, если она встретит на своем пути другого человека, который хоть немного любит ее? Пусть прежний друг сочтет ее бессердечной, она вправе порвать с ним, в этом нет ничего постыдного.


Разлука трудна для женщины. Она сожалеет о прошлом, страдает, а мужчина остается равнодушным. “Что у него за сердце?” – с болью думает она”.

Для Сэй Сёнагон наступили тяжелые дни. Она лишилась покровительницы: в результате дворцового переворота императрицу постригли в монахини. Сэй Сёнагон несправедливо обвиняли в двойной игре, и ей пришлось покинуть двор. За душой у нее не было ничего, кроме таланта, и с этим богатством ей пришлось начинать новую жизнь.

Она снова вышла замуж и опять за бесцветного чиновника. С ним уехала в глушь. Там родилась дочь, будущая поэтесса Кома. Второй муж тоже оказался плохой парой для незаурядной женщины. Пришлось с ним расстаться. А тут еще два брата погибли трагически. По слухам, Сэй Сёнагон постриглась в монахини.

Последнее достоверное упоминание о ней датировано 1017 годом.

Рассказывают также, что один путник как-то увидел жалкую хижину. Из нее выглянула изможденная старуха и хрипло крикнула: “Почем идет связка старых костей?” С трудом путник различил в ней черты великой писательницы.

Могилу Сэй Сенагон в Японии показывают в нескольких местах. Но так ли уж важно знать точное место ее захоронения? Она обессмертила себя книгой.

Раскроем наугад “Записки у изголовья” и прочитаем первые попавшиеся на глаза даны. Хотя бы вот эти:

“То, что выглядит на картине, хуже, чем в жизни.

Гвоздики. Аир. Цветы вишен.

Мужчины и женщины, красоту которых восхваляют в романах.

То, что выглядит на картине, лучше, чем в жизни.

Сосны, Осенние луга. Горное селенье. Тропа в горах”.

Не слышится ли в них “печальное очарование вещей”, свойственное и нашему времени?

Японка помолодела

В еженедельнике «Последние известия» (ноябрь 1997 г.) Л. Серова приводит любопытный факт. В 1992 годуСэй Сенагон из японского города Фукуока исполнилось 75 лет. Именно с этого времени она начала молодеть.

Сначала ее волосы из седых снова стали черными и блестящими. Затем разболелись и стали кровоточить десны из-за того, что у нее резались, как это бывает у младенцев, зубы!

Ещё через год наладилось по женской части, у нее возобновились месячные и сексуальные желания. Морщины на лице разгладились и исчезли, а два года спустя знакомые перестали узнавать Сэй, так как она с виду помолодела лет на двадцать.

Помолодевшая японка развелась со своим бывшим мужем Кэнко и вышла замуж за 40-летнего банковского служащего Тикатомо, от которого через 9 месяцев родила сына!

Тикатомо считает, что Сэй выглядит не старше тридцати.

Врачи полагают, что причиной чудесного омоложения Сэй Сенагон стали гормональные стимуляторы, которые вводились ей после перенесенной операции на печени. Очевидно, они «включили» ген, который препятствует старению и умиранию клеток организма.

Однако Сэй Сенагон опасается, что её омоложение не прекратится! Боится, что если процесс её омоложения сохранит сегодняшние темпы, то через 15 лет она «превратится» в 12-летнюю девочку.

Известие о чудесном омоложении разлетелось по всем Японским островам. Никто не мог поверить, что женщине удалось вернуть себе былую красоту и свежесть, не прибегая к помощи хирургов. Жёны политиков, банкиров и знаменитые актрисы досаждали Сэй просьбами продать им за любые деньги секрет её молодости.

Геропротекторы от рака и старости

За каждым её шагом стали следить наёмные детективы. Контролировалось буквально всё. Что Сэй ест, сколько спит, каким видом спорта занимается, какой косметикой пользуется…

Наконец феноменом Сенагон заинтересовались учёные и пригласили её обследоваться в институт геронтологии.

Анализы и генетическое тестирование показали, что происходящее в Сэй — вполне естественный процесс, свойственный человеческому организму.

Геронтологи обнаружили ген, который способствует образованию клеток, способных уничтожать стареющие и умершие клетки. У них возникла догадка, что онкоген, который при определённых обстоятельствах вызывает бурное и неуправляемое деление клеток и приводит к опухолевым заболеваниям, есть не что иное, как ген «молодости», только «сошедший с ума» и истребляющий не больные клетки, а здоровые.

Поэтому старение — совершенно противоестественно для человеческого организма, внутри которого изначально заложена целая система и программа защиты от надвигающейся смерти.

Исследователи сегодня ставят задачу вывести «дремлющие» резервы из состояния покоя и заставить их активно функционировать. Предстоит также выяснить, почему жизненно важные гены обычно «спят», а когда просыпаются, то обязательно «сходят с ума».

— Неужели наступит момент, когда мой взрослый сын будет пеленать свою собственную мать. — спрашивает Сэй врачей, но те пока не в состоянии дать ей определённый ответ.

Сэй Сенагон с мужем собираются подать на врачей иск в суд, обвинив их в том, что они намеренно не предпринимают никаких действий для того, чтобы остановить катастрофическое омоложение госпожи Сэй Сенагон, и используют её в качестве подопытного кролика в своих научных целях.

Учёным ещё не до конца ясна причина внезапного «пробуждения» генов «молодости» Сэй Сенагон. Геронтологи предполагают, что толчком к резким изменениям в гормональной и генетической системах организма послужила завышенная доза гормональных биостимуляторов, которые вводились Сэй после перенесённой ею операции на печени. Но это только предположение, а не утверждение.

Возможно японка помолодела, благодаря ошибке медперсонала, как знать! Многие японские старики поспешили начать принимать гормоны, но ожидаемого эффекта не наступило.

Честно говоря, лично у меня это известие вызвало неподдельный интерес. Я перелопатила весь интернет в поисках продолжения этой истории. Всё-таки восемь лет уж прошло… Но ничего не нашла.

Неужели журналистам неинтересно проследить судьбу так случайно-спонтанно помолодевшей японки из города Фукуока? Или госпожа Сэй Сенагон устала от пристального внимания к себе общественности и отказывается общаться с прессой?

Как бы ни сетовала госпожа Сэй Сенагон на свою участь, но совершенно ясно, что несчастной её делает не факт омоложения организма, а страх, что омоложение не прекратится. Да, застыть в возрасте 25-30 лет – это было бы идеальное состояние!

Биологическая загадка старения близка к открытию

Сёнагон. Записки у изголовья

Сэй Сёнагон – фрейлина при императорском дворе и одна из самых известных японских писательниц, которая тайком вела дневник. В нем она записывала самые незначительные впечатления – от цветов, деревьев, зимы, весны, луны, солнца…

Записывала все, что придет на ум и шутки ради: что видела, слышала, о чем читала. Записывала, когда скучала или когда хотелось рассказать истории, случавшиеся в императорском дворце.

Она не придавала записям никакого значения, это была ее отдушина, предназначенная только для нее самой. Но однажды тетрадь попала в руки знакомых, которые пришли в восторг. Так Сэй Сёнагон стала известной писательницей – создательницей нового жанра – «дзуйхицу» – «записок не для чужих глаз».

«Записки у изголовья» – одно из самых известных прозаических произведений японской литературы X века, создававшейся в аристократических кругах, ведущих утонченный образ жизни.

Сэй Сёнагон даже в малом могла увидеть живую душу и искренне восхититься. Она умела совместить несовместимое и показать многообразие жизни в мозаике маленьких главок, не связанных между собой ничем.

Зарисовки Сэй Сёнагон очень лиричны, по-женски изящны и эмоциональны. Она умела подметить, что приятно и неприятно, что вызывает восторг, что печалит и что волнует человека ее круга. Но и одиннадцать веков спустя нас по-прежнему волнует и печалит то же самое.

Сэй Сёнагон родилась в семье известного японского поэта. Она получила хорошее образование, хорошо знала литературу и не только японскую, но и китайскую.

В возрасте примерно 25-27 лет пошла на службу к императрице и прослужила при императорском дворце около десять лет. Но случился переворот, в результате которого императрица была отстранена от власти, а потом умерла при родах.

Сэй Сёнагон вынуждена была уйти со службы. Она дважды была замужем, у нее было двое детей. К концу жизни она бедствовала и даже, по слухам, постриглась в монахини. Неизвестно ни ее настоящего имени, ни точного года рождения, ни года смерти.

Все данные о ней приблизительны и скупы, но осталась книга “Записки у изголовья», ставшая японской классикой.

То, что редко встречается:

– Зять, которого бы хвалил тесть, или же невестка, к которой бы хорошо относилась свекровь;
– прислуга, которая бы не порочила своих господ;
– человек, совершенно лишенный недостатков или причуд, с превосходным сердцем и наружностью и проживший всю долгую жизнь без единого пятнышка;
– двое людей, которые, живя вместе, были бы всегда друг к другу предупредительны и внимательны, – такое отношение в конце концов прямо всем бросилось бы в глаза.
– Редко бывает, чтобы те люди, которые были близки друг другу, до конца сохранили между собой.

Эта статья вас УДИВИТ:  Стэйк из семги под шубкой - кулинарный рецепт. Рыба стейк семга шуба грибы сыр

То, что неприятно:

Гость, бесконечно долго болтающий как раз тогда, когда есть спешное дело. Если это еще такой человек, с которым можно не считаться, попросить его зайти как-нибудь в другой раз, – вот и все. Если же это достойная и уважаемая особа, тогда очень неприятно

Неприятен совершенно незначительный, незаметный человек, вдруг ни с того ни с сего начинающий обо всем рассуждать с видом полного превосходства.

Неприятны: ребенок, который плачет как раз тогда, когда хочешь что-нибудь послушать; или стая птиц, с криком летающая повсюду; или собака, которая вдруг начинает громко лаять на того, кто тайком пришел к вам: такую собаку просто убить хочется!

А как неприятно лечь спать, если над вами с писком летают комары. Тогда даже чувствовать трепетание их крылышек в воздухе – неприятно.

Очень неприятно, когда какая-нибудь особа вдруг вмешивается в общий разговор и начинает умничать с видом превосходства. Вообще очень неприятно, если кто-нибудь так выскакивает, все равно – ребенок или взрослый.

Очень неприятно, если какой-нибудь новоиспеченный чиновник, притом еще обогнавший в чинах старых служак, слишком исполнителен и обо всем говорит в назидательном тоне и с всезнающим видом.

Неприятен тот, кто, чихая, сам себе при этом желает доброго здоровья. Вообще громко чихать может только хозяин дома; если посторонний, то это уже неприятно.

Неприятно, когда расскажешь о ком-нибудь сплетню, не зная, что он слышит тебя. Потом долго чувствуешь неловкость, даже если это твой слуга или вообще человек совсем незначительный.

Неприятно, когда родители, уверенные, что их некрасивый ребенок прелестен, восхищаются им без конца и повторяют все, что он сказал, подделываясь под детский лепет.

Неприятно, когда невежда в присутствии человека глубоких познаний с ученым видом так и сыплет именами великих людей.

Неприятно, когда человек декламирует свои стихи (не слишком хорошие) и разглагольствует о том, как их хвалили.

То, что приятно волнует:

Видеть, как воробей кормит своих птенцов; идти мимо играющих детей; лежать одной, возжигая благовонные курения; вымыв голову и напудрив лицо, надеть платье, все пропитанное ароматом духов, – это очень приятно, даже если нет никого, кто бы в этот момент смотрел на вас.

То, что утратило цену:

Большая лодка, брошенная на берегу во время отлива. Высокое дерево, вывороченное с корнями и поваленное бурей. Ничтожный человек, распекающий своего слугу. Земные помыслы в присутствии святого мудреца. Женщина, которая сняла парик и причесывает короткие жидкие пряди волос. Старик, голый череп которого не прикрыт шапкой. Спина побежденного борца.

Тина Гай

coded by nessus

Автор: Сёнагон Сэй

Сэй-Сёнаго́н (яп. 清少納言?, ок. 966—1017?) — средневековая японская писательница и придворная дама при дворе юной императрицы Тэйси (Садако), супруги императора Итидзё эпохи Хэйан (794—1192).

Известна как автор единственной книги «Записки у изголовья», давшей начало литературному жанру дзуйхицу (дословно — «вслед за кистью», «следуя кисти»; очерк, эссе, поток сознания) в японской литературе.«Сэй-Сёнагон» — это вовсе не имя писательницы, а её дворцовое прозвище.


Сэй-Сёнагон происходила из древнего, но захудалого рода Киёвара (Киёхара), их фамилия писалась двумя иероглифами, и «сэй» — японизированное китайское чтение первого из них. Оно играет роль отличительного инициала перед званием сёнагон (младший государственный советник). В применении к женщине это лишённый смысла титул, один из тех, что давали фрейлинам невысокого ранга.

Имя Сэй-Сёнагон нам не известно, так как в семейные родословные вписывали только имена мальчиков, а сама она нам его не называет. Однако, существуют различные гипотезы, из которых наиболее возможной в настоящий момент считается Киёхара Нагико (清原 諾子).[источник не указан 782 дня]

[править]Биография

О жизни Сэй-Сёнагон известно мало, во многом реконструкция её биографии строится на догадках и гипотезах. Она происходила из знатной семьи Киёхара.

Её отец Мотосукэ (908—990) и прадед Фукаябу были известными японскими поэтами, но занимали мелкие малодоходные должности. В 981(?) году, в возрасте 16 лет, Сэй-Сёнагон выходит замуж за Татибана Норимицу, чиновника невысокого ранга. Их брак был неудачным и недолгим, у них родился сын.

Легенда гласит, что она порвала с ним, так как он оказался плохим поэтом[1]. Позже она также была замужем за Фудзивара Мунэё, от которого родила дочь, как предполагают, это была Кома, будущая поэтесса. Скорее всего, к моменту прибытия ко двору Сэй-Сёнагон была в разводе.

Существуют предположения, что Сёнагон была замужем ещё и третий раз[2].

В 993(?) году 27-летняя Сэй-Сёнагон поступает на придворную службу в свиту юной императрицы Тэйси (супруги императора Итидзё), которая становится одним из центральных персонажей «Записок у изголовья». Тяжёлые времена для поэтессы наступают, когда Тэйси впадает в немилость — отец императрицы умирает, и его брат, регент Фудзивара Митинага делает свою дочь второй императрицей.

После того, как в 1000 году императрица умерла во время родов, Сэй-Сёнагон уходит со службы. Предполагают, что именно тогда был заключён её второй брак.

Считается, что «Записки у изголовья», начатые в благополучный период, были закончены между 1001 и 1010 годом.

Она описывает в книге, что писала её для себя, и случайный посетитель унёс рукопись с собой, после чего «Записки» распространились.

Деталей жизни писательницы после смерти императрицы нет. Говорят, что старость Сэй-Сёнагон встретила в нищете — хотя возможно, это легенда. Также указывают, что после смерти мужа она постриглась в буддийские монахини. Её могилу показывают в нескольких провинциях, точное место захоронения неизвестно.

[править]Творчество

Основная статья: Записки у изголовья

Сэй-Сёнагон прославилась как автор «Записок у изголовья».

Книга включает в себя бытовые сцены, анекдоты, новеллы и стихи, картины природы, описания придворных торжеств, поэтические раздумья, изящные зарисовки обычаев и нравов. Это богатейший источник информации, содержащий множество красочных и детальных сведений.

Записки состоят из дан (от яп. ступень) — глав. Авторским текстом мы не располагаем, а в дошедших до нас записок число данов неодинаково — в среднем около трёхсот — и расположены они по-разному.

Первоначальная архитектоника книги — был ли это классифицированный по рубрикам материал, как в поэтической антологии Кокинсю, или заметки следуют одна за другой, как записи в обычном дневнике — неизвестно.

Открывает книгу знаменитый красивейший дан «Весною — рассвет», который можно назвать программным для эстетических взглядов Сэй-Сёнагон и многих других мастеров японской литературы.

Замыкает книгу эпилог, в котором рассказана история создания «Записок». Некоторые даны сцеплены по смыслу или ассоциации.

Это позволяет хотя бы гипотетически определить изначальную архитектонику «Записок у изголовья»

Все заметки в книге подразделяют на «рассказы о пережитом», дзуйхицу («вслед за кистью») и «перечисления».

fem_books

Книги, рекомендуемые феминистками

Первый пост в сообществе о Сэй-сёнагон и других удивительных писательницах: http://fem-books.livejournal.com/159432.html. А отдельного как-то ещё не случилось, и я исправляю эту историческую несправедливость. Тем более обидную, что и настоящего имени Сэй-сёнагон [清少納言] мы не ведаем. В родословные периода Хэйан вписывали только мужские имена. Сама же основательница жанра дзуйхицу (записок вслед за кистью) предпочла не называть себя.

В целом, всё написанное о Сэй-сёнагон страдает неточностью, вполне объяснимой давностью лет и особенностями японской историографии. Родилась приблизительно в 966 году. Предполагаемый отец, выходец из древнего, хотя и захудалого рода, занимал незначительную должность и сочинял изрядные стихи. Около шестнадцати лет от роду будущая писательница становится женой (или наложницей? или сожительницей) некоего Татибана Норимицу, мелкого чиновника. Предание утверждает, что он также писал стихи, но прескверные. Оттого супруга с ним и рассталась, несмотря на рождение сына Норинага. Имя второго мужа дебатируется, есть предоложения, что был ещё и третий — но для простоты примем, что двадцатисемилетняя Сэй-сёнагон попадает ко двору юной императрицы Тэйси [Садако], жены императора Итидзё, будучи в разводе.

Собственно, легендарные «Записки у изголовья» и посвящены годам придворной службы. Празднества и ритуалы, времена траура и «удаления от скверны», поездки, паломничества, состязания и концерты, часы скуки и сложные интриги, любовные встречи и комические эпизоды — всё это освещено с такими захватывающими подробностями, что ни один фантаст не выдумает. Одна госпожа кошка, служащая при дворе и удостоенная шапки чиновника пятого ранга, чего стоит! Коллега, так сказать. Но бытом «Записки» не исчерпываются. Их можно подразделить на три части:

а) собственно дзуйхицу, заметки «вслед за кистью».
В третий день третьей луны солнце светло и спокойно сияет в ясном небе. Начинают раскрываться цветы на персиковых деревьях. Ивы в эту пору невыразимо хороши. Почки на них словно тугие коконы шелкопряда. Но распустятся листья — и конец очарованию. До чего же прекрасна длинная ветка цветущей вишни в большой вазе. А возле этой цветущей ветки сидит, беседуя с дамами, знатный гость, быть может, старший брат самой императрицы, в кафтане «цвета вишни» поверх других многоцветных одежд. Чудесная картина!

б) рассказы о пережитом
Его светлость тюнагон Такаиэ посетил однажды императрицу — свою сестру — и сказал, что собирается преподнести ей веер:
— Я нашел замечательный остов для веера. Надо обтянуть его, но обыкновенная бумага не годится. Я ищу что-нибудь совсем особое.
— Что же это за остов? — спросила государыня.
— Ах, он великолепен! Люди говорят: «Мы в жизни не видали подобного». И они правы, это нечто невиданное, небывалое.
— Но тогда это не остов веера, а, наверно, кости медузы, — заметила я.
— Остроумно! — со смехом воскликнул господин тюнагон. — Буду выдавать ваши слова за свои собственные.
Пожалуй, историю эту следовало бы поместить в список того, что неприятно слушать, ведь может показаться, будто я хвастаюсь. Но меня просили не умалчивать ни о чем. Право, у меня нет выбора.

в) перечисления: «что вызывает брезгливость», «что утратило цену», «насекомые», «деревья», «травы», «что человек обычно не замечает». Заимствовано из китайской литературы.
Как взволновано твое сердце, когда случается: Кормить воробьиных птенчиков.
Ехать в экипаже мимо играющих детей. Лежать одной в покоях, где курились чудесные благовония. Заметить, что драгоценное зеркало уже слегка потускнело. Слышать, как некий вельможа, остановив свой экипаж у твоих ворот, велит слугам что-то спросить у тебя.
Помыв волосы и набелившись, надеть платье, пропитанное ароматами. Даже если никто тебя не видит, чувствуешь себя счастливой. Ночью, когда ждешь своего возлюбленного, каждый легкий звук заставляет тебя вздрагивать: шелест дождя или шорох ветра.

Начатые при относительном благополучии, «Записки» завершались в трудную пору. Внезапно умер отец Садако и регентом стал его брат: коварный Фудзивара Митинага. Он тут же сделал свою дочь второй императрицей. При враждебном дворе, кстати, служила другая гениальная хэйанка, Мурасаки Сикибу, иногда проезжавшаяся насчёт соперницы: и китайский-то Сэй-сёнагон плоховато знает, и записывает всё любопытное, что на глаза попадётся. Сэй-Сёнагон в ответ вставила шпильку кузену Мурасаки за безобразный почерк. Но литературная пикировка — это ещё меньшая часть беды. Внезапно сгорел дворец императрицы Садако. Фрейлины, и в их числе Сэй-сёнагон, переезжали, как в «Кошкином доме», из одного здания в другое, ночевали в служебных постройках. Писательнице пришлось удалиться в собственный дом, потому что её обвинили в сговоре с двором Фудзивара.

В 1000 году императрица Садако умерла родами. Верная Сэй-сёнагон удалилась в буддийский монастырь, приняла постриг. В последний раз она упоминается в документах в 1017-ом. Место её захоронения неизвестно.

Восхвалять литературные совершенства «Записок у изголовья» можно бесконечно. Однако самое главное в них — они вдохновляют. Некоторые книги при всём их блеске вызывают ощущение собственного ничтожества и бессмысленности каких-либо творческих усилий, «лучше не напишешь». А творение Сэй-сёнагон побуждает всё записывать.

Сэй Сёнагон — интересные люди, Сэй Сёнагон, япония, японская литература, биография

Сэй Сёнагон – фрейлина при императорском дворе и одна из самых известных японских писательниц, которая тайком вела дневник. В нем она записывала самые незначительные впечатления — от цветов, деревьев, зимы, весны, луны, солнца…

Записывала все, что придет на ум и шутки ради: что видела, слышала, о чем читала. Записывала, когда скучала или когда хотелось рассказать истории, случавшиеся в императорском дворце.

Она не придавала записям никакого значения, это была ее отдушина, предназначенная только для нее самой. Но однажды тетрадь попала в руки знакомых, которые пришли в восторг. Так Сэй Сёнагон стала известной писательницей — создательницей нового жанра – «дзуйхицу» — «записок не для чужих глаз».

«Записки у изголовья» — одно из самых известных прозаических произведений японской литературы X века, создававшейся в аристократических кругах, ведущих утонченный образ жизни.

Сэй Сёнагон даже в малом могла увидеть живую душу и искренне восхититься. Она умела совместить несовместимое и показать многообразие жизни в мозаике маленьких главок, не связанных между собой ничем.

Зарисовки Сэй Сёнагон очень лиричны, по-женски изящны и эмоциональны. Она умела подметить, что приятно и неприятно, что вызывает восторг, что печалит и что волнует человека ее круга. Но и одиннадцать веков спустя нас по-прежнему волнует и печалит то же самое .

Сэй Сёнагон родилась в семье известного японского поэта. Она получила хорошее образование, хорошо знала литературу и не только японскую, но и китайскую.

В возрасте примерно 25-27 лет пошла на службу к императрице и прослужила при императорском дворце около десять лет. Но случился переворот, в результате которого императрица была отстранена от власти, а потом умерла при родах.

Сэй Сёнагон вынуждена была уйти со службы. Она дважды была замужем, у нее было двое детей. К концу жизни она бедствовала и даже, по слухам, постриглась в монахини. Неизвестно ни ее настоящего имени, ни точного года рождения, ни года смерти.

Все данные о ней приблизительны и скупы, но осталась книга «Записки у изголовья», ставшая японской классикой.

— Зять, которого бы хвалил тесть, или же невестка, к которой бы хорошо относилась свекровь;
— прислуга, которая бы не порочила своих господ;
— человек, совершенно лишенный недостатков или причуд, с превосходным сердцем и наружностью и проживший всю долгую жизнь без единого пятнышка;
— двое людей, которые, живя вместе, были бы всегда друг к другу предупредительны и внимательны, — такое отношение в конце концов прямо всем бросилось бы в глаза.
— Редко бывает, чтобы те люди, которые были близки друг другу, до конца сохранили между собой.

То, что неприятно:

Гость, бесконечно долго болтающий как раз тогда, когда есть спешное дело. Если это еще такой человек, с которым можно не считаться, попросить его зайти как-нибудь в другой раз, — вот и все. Если же это достойная и уважаемая особа, тогда очень неприятно

Неприятен совершенно незначительный, незаметный человек, вдруг ни с того ни с сего начинающий обо всем рассуждать с видом полного превосходства.

Неприятны: ребенок, который плачет как раз тогда, когда хочешь что-нибудь послушать; или стая птиц, с криком летающая повсюду; или собака, которая вдруг начинает громко лаять на того, кто тайком пришел к вам: такую собаку просто убить хочется!

А как неприятно лечь спать, если над вами с писком летают комары. Тогда даже чувствовать трепетание их крылышек в воздухе – неприятно.

Очень неприятно, когда какая-нибудь особа вдруг вмешивается в общий разговор и начинает умничать с видом превосходства. Вообще очень неприятно, если кто-нибудь так выскакивает, все равно – ребенок или взрослый.

Очень неприятно, если какой-нибудь новоиспеченный чиновник, притом еще обогнавший в чинах старых служак, слишком исполнителен и обо всем говорит в назидательном тоне и с всезнающим видом.

Неприятен тот, кто, чихая, сам себе при этом желает доброго здоровья. Вообще громко чихать может только хозяин дома; если посторонний, то это уже неприятно.

Неприятно, когда расскажешь о ком-нибудь сплетню, не зная, что он слышит тебя. Потом долго чувствуешь неловкость, даже если это твой слуга или вообще человек совсем незначительный.

Неприятно, когда родители, уверенные, что их некрасивый ребенок прелестен, восхищаются им без конца и повторяют все, что он сказал, подделываясь под детский лепет.

Неприятно, когда невежда в присутствии человека глубоких познаний с ученым видом так и сыплет именами великих людей.

Неприятно, когда человек декламирует свои стихи (не слишком хорошие) и разглагольствует о том, как их хвалили.

То, что приятно волнует:

Видеть, как воробей кормит своих птенцов; идти мимо играющих детей; лежать одной, возжигая благовонные курения; вымыв голову и напудрив лицо, надеть платье, все пропитанное ароматом духов, — это очень приятно, даже если нет никого, кто бы в этот момент смотрел на вас.

То, что утратило цену:

Большая лодка, брошенная на берегу во время отлива. Высокое дерево, вывороченное с корнями и поваленное бурей. Ничтожный человек, распекающий своего слугу. Земные помыслы в присутствии святого мудреца. Женщина, которая сняла парик и причесывает короткие жидкие пряди волос. Старик, голый череп которого не прикрыт шапкой. Спина побежденного борца.

mishajp

Япония, Токио : Новости, Культура, Работа, Бизнес. и многое другое на http://www.yaponist.com

Япония, Токио : Новости, Культура, Работа, Бизнес. и многое другое на http://www.yaponist.com

Японке Сэй Сенагон повезло: ее ген пробудился от спячки и начал активно действовать, за пять лет превратив свою 75-летнюю хозяйку в цветущую 30-летнюю женщину. Впрочем, возможно молодость знаменитой японки не представляет собой страшную и манящую тайну вечной молодости, а объясняется простым и логичным языком науки.

ПАДСТАЛОМ! По Российскому нету ходят слухи, что есть сейчас такая японка.
НУ КАК ТАК МОЖНО, ТОВАРИСЧИ!

Причем ребята даже не японское имя использовали а литературный псевдоним, дворцовое прозвище. Ну да рассейский пролетарий всё схавает.

Сэй-Сёнаго́н (яп. 清少納言), (ок. 966—1017?) — великая средневековая японская писательница и придворная дама при дворе юной императрицы Тэйси (Садако), супруги императора Итидзё эпохи Хэйан (794-1192). Известна как автор единственной книги «Записки у изголовья» (яп. 枕草子, макура-но со:си), давшей начало литературному жанру дзуйхицу (дословно —- вслед за кистью, следуя кисти; очерк, эссе, поток сознания) в японской литературе.

«Сэй-Сёнагон» — это вовсе не имя писательницы, а её дворцовое прозвище. Сэй-Сёнагон происходила из древнего, но захудалого рода Киёвара (Киёхара), их фамилия писалась двумя иероглифами, и «сэй» — японизированное китайское чтение первого из них. Оно играет роль отличительного инициала перед званием сёнагон (мл. гос. советник). В применении к женщине это лишённый смысла титул, один из тех, что давали фрейлинам невысокого ранга. Имя Сэй-Сёнагон нам не известно, так как в семейные родословные вписывали только имена мальчиков, а сама она нам его не называет. Однако, существуют различные гипотезы, из которых наиболее возможной в настоящий момент считается Киёхара Нагико (清原 諾子)

Вспомнилась классика:
А. Н. Островский. Гроза

Глаша. А ты, Феклуша, далеко ходила?

Феклуша. Нет, милая. Я, по своей немощи, далеко не ходила; а слыхать — много слыхала. Говорят, такие страны есть, милая девушка, где и царей-то нет православных, а салтаны землей правят. В одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и что ни судят они, все неправильно, И не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. У нас закон праведный, а у них, милая, неправедный; что по нашему закону так выходит, а по ихнему все напротив. И все судьи у них, в ихних странах, тоже все неправедные; так им, милая девушка, и в просьбах пишут: «Суди меня, судья неправедный!» А то есть еще земля, где все люди с песьими головами.

Глаша. Отчего ж так, с песьими?

Феклуша. За неверность. Пойду я, милая девушка, по купечеству поброжу: не будет ли чего на бедность. Прощай покудова!

Глаша. Прощай!
Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть; нет-нет да и услышишь, что на белом свету делается; а то бы так дураками и померли.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Женский онлайн журнал